Литературоведческий анализ личности Северуса Снейпа

Это не пост скорей. Это просто восхитившая меня вещь, которую я категорически хочу себе сохранить, а в личный ЖЖ, куда хотела ее бросить, она не влезает — слишком длинный пост, говорят. Не смогла понять, кто автор, но он, однозначно, гений. UPD: автор! Ладно, сохраняю. Читать только филологам и фанатам миров Джоан Роулинг.
De Severo Snape
Северус Снейп, или спасение недоброго героя

… probably the bravest man I ever knew.

Harry Potter

Тот, кто бесконечно отрекся, самодостаточен.

Сёрен Кьеркегор

Я родился на севере,

Чтобы дольше оставался цел.

У меня нет друзей,

Чтобы никто не смог сбить прицел.

БГ

Мир слишком сложен, чтобы однозначно присоединиться к кому-то.

Алан Рикман

Q: Who’s your favorite character besides Harry Potter?

A: It’s very hard to choose. It’s fun to write about Snape because he’s a deeply horrible person.

JKR

It is worth keeping an eye on old Severus Snape, definitely.

JKR

You always see a lot of Snape, because he is a gift of a character. I hesitate to say that I love him. [Audience member: I do]. You do? This is a very worrying thing. Are you thinking about Alan Rickman or about Snape? [Laughter]. Isn’t this life, though?

JKR

Q: Was Snape always intended to be a hero?

JKR: *gasp* Is he a hero? You see, I don’t see him really as a hero. [They are called anti-heroes, Jo. Sincerely, Snapesforte.]

Q: Really?

JKR: Yeah, he’s spiteful, he’s a bully. All these things are still true of Snape, even at the end of this book. Ah, um, but was he brave? Yes, immensely.

Q: If Snape didn’t love Lily, would he still have tried to protect Harry?

JKR: No, he definitely wouldn’t have done it. He wouldn’t have been remotely interested in what happened to this boy.

JK Rowling on The Today Show

26th of July 2007

Он был добряк.

Элизабет Суон

Напомним для начала основные «паспортные данные» нашего героя. Северус Тобиас Принс-Снейп родился 9 января 1960 г и пал смертью храбрых в день Битвы за Хоггвартс, 2 мая 1998 г.

Северус (от. лат. severus, строгий, суровый, жестокий) Снейп (Snape, ср. англ. snake — змея и snap — щелчок, отрывистая речь, внезапный мороз, ложь, обман, хитрость, snappish — раздражительный, придирчивый). Сама Роулинг утверждает, что назвала его в честь деревни Snape в Англии. Согласно словарю английских фамилий, фамилия Snape — одна из древнейших. Ранее правильным написанием её было «Snaep».

Пожалуй, основное качество этого персонажа — амбивалентность, очень органичное сочетание черного и белого, злых и добрых черт. Снейп — Deatheater, его цвет черный, он питает склонность к темным искусствам и не меньше Волдеморта стремиться к посту их преподавателя в Хоггвартсе, он жесток, тщеславен, психопатичен. Он полукровка, маггл по отцу, как Волдеморт, в детстве — мнителен и тщеславен, в отличие от Волди — некрасив. Возможно, находиться среди врагов — самое уютное для него состояние.

Но он знает любовь и его изначальная слабость не может обрасти коконом только и именно в этом месте и все светлое в нем отсюда — как его патронус (а ведь у него, единственного из Deatheaters, есть патронус).

Воля, мужество, самоотверженность, скрытность могут служить и добру и злу, он наделен этими качествами безмерно. Персонаж с такими данными — идеальный шпион, наш персонаж, возможно, святой шпион.

Нас в данном случае, интересует прежде всего черно-белость этого образа и путь его спасения, ну и, честно говоря, вообще проблема злодейского обаяния. (Заметим между прочим: то, что фэндом в общем скорее не любит Дамблдора, уж во всяком случае относится к нему гораздо сдержаннее, чем к Снейпу, отчасти доказывает, что Дамблдор все-таки играет роль Бога, он — образ Бога в мире ГП.)

С «белыми», безусловно и несомненно добрыми, персонажами все и так понятно, они, конечно, спасутся. Да их и не так много, в общем-то — Гермиона, сама Роулинг в детстве, большая часть семейства Уизли, Лонгботтом, вот собственно и все — и решающая роль в книге отведена не им. Почему настоящее добро с чернотцой, или по крайней мере с запятнанной репутацией? Дамблдор, Гарри, Сириус, Джеймс, Люпин, Снейп всерьез искушались злом; у Хагрида большие проблемы с пятым пунктом, мародеры и близнецы хулиганы, Лавгуды фрики. Сам Гарри представляет собой самое буквальное глубинное на органическом уровне смешение добра и зла, но проблема Гарри проблема скорее христологическая, не будем ее здесь особенно касаться. Но ведь помимо воскресения Гарри важнейшим итогом всей истории оказывается рождество человека по имени Альбус-Северус и преображение Малфоев. Как и полагается результатом преодоления грехопадения оказывается сложное добро, Альбус-Северус, вполне могущий — или нет? — попасть в слизерин, это образ нового, спасенного человечества. Что такое черно-белость всех серьезных персонажей ГП, как не искушенность (преодоление искушения), обязательность наличия позиции по отношению ко злу. Если наше время называю временем совершеннолетия человечества и христианства, ГП приходится быть сказкой для совершеннолетних, где наивные ходы уже не проходят. Поэтому так важен образ Снейпа, поэтому его так любит «интересная» часть читателей, поэтому его так любит молодежь. Что же такое Снейп?

Чтобы разобраться с этим, нужно понять место образа в традиции, а именно в конкретной западноевропейской художественной традиции — романтизме, ибо он родом именно оттуда и сейчас мы постараемся это доказать.

I. Природа образа

Байронический (готический) герой

Тысячелетняя традиция кающегося грешника на поворотах сентиментализуется, и самоценным оказывается сам процесс покаяния, и чем он болезненнее и длительнее, тем лучше (ср. истории Марии Египетской, Алексея человека Божия). Романтизм собирает по всей традиции сентиментальные и «атмосферные» черты (по возможности, в особо брутальных формах), кроме того, для романтиков важна бесконечность каждой личности — таким образом, изломанность, мучительность и/или невозможность спасения оказывается в центре.

Исторически романтизм явился одним из результатов краха просветительской модели, построения на земле царства справедливости, кончившейся либо тоталитаризмом Великой французской революции, либо плоским морализаторством. Просветители пытались сказать что жизнь проста, человек воспитуем, а романтики сказали: «не выходит! человек — тайна, полубог-полубес». Романтики с одной стороны, тоскуют по средневековью, когда многое было непонятно — и именно отсюда рождается традиция готического романа (Дракула, Франкенштейн) интересна как раз тем, что работает на средневековом материале, но с другой стороны не принимают резкого разделения средневековья на черное и белое. Средневековый человек не умел но хотел разобраться между добром и злом, знал о их несмешиваемости, человек романтический утрачивает такую целостность, у него внутри смешение добра и зла и он бросает иррациональный вызов иррациональной стихии.

Т.о. имеем байронического (готического) героя: буря сложность, смешение чувств важнее нравственного спокойствия, мятежное зло обаятельнее тихого добра, трагизм не есть результат столкновения с роком на пути к свету, а трагизм просто неотъемлемая черта образа. Средневековый конфликт Бога и Дьявола перенесен внутрь («поле битвы — сердце человеческое») и лишен ясности: зло притягательно, а добро скучновато.

Заметим, что есть тип б/г героя, а есть архетип: всякого рода трикстеры (Прометей, Эдип, см. мифологическую энциклопедию) и заколдованные принцы (чудище из «Аленького цветочка»). Но получить окончательное развитие архетип может только у романтиков, т.к. для трагиков человеческая личность, внутренний мир человека ничего не значили, там конфликт происходил между волей человека и судьбой, человек ничтожен и в этом трагизм, романтики же открывают бесконечность внутреннего мира человека.

Вот взятая навскидку «горячая десятка» основных свойств байронического/готического героя[1]:

1) противоречивость эмоций, амбивалентность, склонность к перемене настроений, уныние (под маской внешнего утрированного — до высокомерия — спокойствия буря болезненных страстей. Кьеркегор);

2) склонность к (болезненному до одержимости) самокопанию;

3) отвращение к общественным нормам и условностям;

4) положение изгоя, человека вне закона;

5) отсутствие уважения к вышестоящим;

6) неблагополучное (несчастное) прошлое;

7) цинизм, надменность;

8) презрение к себе, вплоть до склонности с саморазрушению;

9) проблемы с сексуальной ориентацией; (это западный список)

10) замкнутость, самовольный отказ от общества.

Излишне говорить, насколько эти свойства подходят образу Снейпа.

Рассмотрим конкретные примеры «б/г героя». Западноевропейская традиция и уже, английская литература эпохи Романтизма дает такие примеры в изобилии. Конечно, говоря про байронического героя следует, прежде всего, припомнить Байрона. Вот строки из «Манфреда» (ст. 7 слл.):

I live, and bear
The aspect and the form of breathing men.
But grief should be the instructor of the wise;
Sorrow is knowledge: they who know the most
Must mourn the deepest o’er the fatal truth,
The Tree of Knowledge is not that of Life.
Philosophy and science, and the springs
Of wonder, and the wisdom of the world,
I have essay’d, and in my mind there is
A power to make these subject to itself—
But they avail not: I have done men good,
And I have met with good even among men—
But this avail’d not: I have had my foes,
And none have baffled, many fallen before me—
But this avail’d not: Good, or evil, life,
Powers, passions, all I see in other beings,
Have been to me as rain unto the sands,
Since that all-nameless hour. I have no dread,
And feel the curse to have no natural fear
Nor fluttering throb, that beats with hopes or wishes
Or lurking love of something on the earth.

А вот он молит духов даровать ему забвение и смерть, но они отказывают ему:MANFRED. The spirits I have raised abandon me,
The spells which I have studied baffled me,
The remedy I reck’d of tortured me;
I lean no more on super-human aid,
It hath no power upon the past, and for
The future, till the past be gulf’d in darkness,
It is not of my search. — My mother Earth!
And thou fresh breaking Day, and you, ye Mountains,
Why are ye beautiful? I cannot love ye. 270
And thou, the bright eye of the universe
That openest over all, and unto all
Art a delight — thou shin’st not on my heart.
And you, ye crags, upon whose extreme edge
I stand, and on the torrent’s brink beneath
Behold the tall pines dwindled as to shrubs
In dizziness of distance; when a leap,
A stir, a motion, even a breath, would bring
My breast upon its rocky bosom’s bed
To rest forever — wherefore do I pause? 280
I feel the impulse—yet I do not plunge;
I see the peril — yet do not recede;
And my brain reels — and yet my foot is firm.
There is a power upon me which withholds,
And makes it my fatality to live

 

Говоря о готическом герое, сошлемся на Э.А.По («Alone»):

From childhood’s hour I have not been
As others were; I have not seen
As others saw; I could not bring
My passions from a common spring.
From the same source I have not taken
My sorrow; I could not awaken
My heart to joy at the same tone;
And all I loved, I loved alone.
Then- in my childhood, in the dawn
Of a most stormy life- was drawn
From every depth of good and ill
The mystery which binds me still:
From the torrent, or the fountain,
From the red cliff of the mountain,
From the sun that round me rolled
In its autumn tint of gold,
From the lightning in the sky
As it passed me flying by,
From the thunder and the storm,
And the cloud that took the form
(When the rest of Heaven was blue)
Of a demon in my view.

Для самой JKR, признававшейся в своей любви к Джейн Остин, конечно, ближе всего образцы английской женской викторианской литературы. Не удивительно, что совпадения тут особенно очевидны.

Мистер Рочестер («Джен Эйр») [ср., извиняюсь, Леонсио «Рабыни Изауры»]:

- Вы сказали,что вмистере Рочестере нет никаких бросающихся в глаза особенностей,миссис Фэйрфакс,-заметила я, войдя к ней в комнату, после того как уложила Адель.

- А по-вашему, есть?

- Мне кажется, он очень непостоянен и резок.

- Верно.Онможет показаться таким новому человеку,ноянастолько привыкла кего манере,что просто незамечаю ее.Да если иесть унего странности в характере, то их можно извинить.

- Чем же?

Отчасти тем, что у него такая натура, — а кто из нас в силах бороться сосвоей натурой?Отчасти,конечно,тем,что тяжелые мысли мучают его и лишают душевного равновесия.

- Акаковы быливаши воспоминания,когда вамбыло восемнадцать лет,

сэр?

- О,тогда все было хорошо!Это были чистые издоровые воспоминания! Никакая грязь,никакая гниль неотравляла их.Ввосемнадцать летябыл подобен вам,совершенно подобен.Природа создала менянеплохим человеком, мисс Эйр,-а вы видите,каков я теперь?Вы скажете, что не видите, — по крайней мере яльщу себя тем,что читаю это вваших глазах (предупреждаю, вамнужно научиться скрывать свои мысли:яочень легко угадываю их).(…)Вы скажете, что я должен был подняться выше обстоятельств?Да,должен был, должен был, но, как видите, этого не случилось. Когда судьба посмеялась надо мной, я еще не был умудрен жизнью и не знал,что никогда нельзя терять хладнокровие.Я предался отчаянию,итогда япал.И вот теперь,когда растленный глупец вызывает во мне отвращение своими жалкими пороками,мне трудно утешить себя мыслью,что ялучше его.Я вынужден признать,что и я такой же.А как я жалею теперь, что не устоял! Одному богу известно, как жалею! Если вас будут увлекатьсоблазны,миссЭйр,вспомните овашейсовести.Мукисовести способны отравить жизнь.

- Говорят, сэр, раскаяние исцеляет.

От них раскаяние не исцеляет.Исцелить может только второе рождение. И я мог бы переродиться,у меня есть силы,но…но какой смысл думать об этом,когда несешь на себе бремя проклятья? А уж если мне навсегда отказано всчастье,я имею право искать в жизни хоть каких-нибудь радостей,и я не упущу ни одной из них, чего бы мне это ни стоило.

- Тогда вы будете падать все ниже, сэр.

- Возможно.Ноотчего же,если эти радости чисты исладостны?Ия получу ихтакими жечистыми исладостными,как дикий мед,который пчелы

собирают с вереска?

- Пчелы жалят, а дикий мед горек, сэр.

- Откуда вы знаете? Вы никогда не пробовали его.

Вот Мистер Хитклиф («Грозовой перевал»). Говорят, герой Ральфа Файнса в фильме даже закидывает плащ тем же движением, что герой Рикмана.

 
Хозяин, казалось, смутился: он побелел и встал, глядя на нее  неотрывно взглядом смертельной ненависти.
(…)  Ведьма  окаянная!  Она раздразнила меня - и в такую минуту, когда это для меня нестерпимо. Я  раз навсегда заставлю ее раскаяться!
Он запустил руку в ее волосы. (…) Черные глаза Хитклифа пылали  -  казалось, он готов был разорвать Кэтрин на куски; я собралась с духом, хотела прийти к ней на выручку, как вдруг его пальцы разжались. Теперь он ее держал  уже не за волосы, а за руку у плеча и напряженно  смотрел  ей  в  лицо.  Потом прикрыл ладонью ее глаза, минуту стоял, словно стараясь прийти в себя,  и, снова повернувшись к Кэтрин, сказал с напускным спокойствием:
- Учитесь вести себя так, чтоб  не  приводить  меня  в  бешенство,  или когда-нибудь я в самом деле убью вас! (…) Нелли, убери ее, и оставьте меня, все вы!  Оставьте меня!
 

А вот Арчибальд Крейвен («Таинственный сад»), трагически погибшую жену которого зовут, между прочим, Лилиас, а ведущую роль в сюжете играет не просто ребенок, но сирота-хулиганка:

…there was a man wandering about certain far-away beautiful places in the Norwegian fiords and the valleys and mountains of Switzerland and he was a man who for ten years had kept his mind filled with dark and heart-broken thinking. He had not been courageous; he had never tried to put any other thoughts in the place of the dark ones. He had wandered by blue lakes and thought them; he had lain on mountain-sides with sheets of deep blue gentians blooming all about him and flower breaths filling all the air and he had thought them. A terrible sorrow had fallen upon him when he had been happy and he had let his soul fill itself with blackness and had refused obstinately to allow any rift of light to pierce through. He had forgotten and deserted his home and his duties. When he traveled about, darkness so brooded over him that the sight of him was a wrong done to other people because it was as if he poisoned the air about him with gloom. Most strangers thought he must be either half mad or a man with some hidden crime on his soul. He, was a tall man with a drawn face and crooked shoulders and the name he always entered on hotel registers was, «Archibald Craven, Misselthwaite Manor, Yorkshire, England.»

He did not know when he fell asleep and when he began to dream; his dream was so real that he did not feel as if he were dreaming. . . . he heard a voice calling. It was sweet and clear and happy and far away. It seemed very far, but he heard it as distinctly as if it had been at his very side.

«Archie! Archie! Archie!» it said, and then again, sweeter and clearer than before, «Archie! Archie!»

He thought he sprang to his feet not even startled. It was such a real voice and it seemed so natural that he should hear it.

«Lilias! Lilias!» he answered. «Lilias! where are you?»

«In the garden,» it came back like a sound from a golden flute. «In the garden!» And then the dream ended. But he did not awaken. He slept soundly and sweetly all through the lovely night. When he did awake at last it was brilliant morning and a servant was standing staring at him. (…) When he had gone away Mr. Craven sat a few moments holding them in his hand and looking at the lake. His strange calm was still upon him and something more—a lightness as if the cruel thing which had been done had not happened as he thought—as if something had changed. He was remembering the dream—the real—real dream.

«In the garden!» he said, wondering at himself. «In the garden! But the door is locked and the key is buried deep.»

(…)

«Perhaps I have been all wrong for ten years,» he said to himself. «Ten years is a long time. It may be too late to do anything—quite too late. What have I been thinking of!»

Of course this was the wrong Magic—to begin by saying «too late.» Even Colin could have told him that. But he knew nothing of Magic—either black or white. This he had yet to learn.

(…) He was a tall boy and a handsome one. He was glowing with life and his running had sent splendid color leaping to his face. He threw the thick hair back from his forehead and lifted a pair of strange gray eyes — eyes full of boyish laughter and rimmed with black lashes like a fringe. It was the eyes which made Mr. Craven gasp for breath.

В этом ряду и Дракула Брэма Стокера, и «Вампир» Джона Полидори, и Франкенштейн Мэри Шелли (и доктор и чудище, вообще тема двойничества тут очень важна). Даже такой брутальный мужчина, как капитан Ахав из «Моби Дика», стал брутальным, бросив на берегу неземное создание с ребенком.

В отечественной литературе искомые образы — прежде всего «лишние люди» и их наследники: Онегин, Печорин, Демон, Мцыри, Ставрогин, Кириллов, и т.д. Строки, наиболее точно отражающие соответственные переживания, видимо, вот эти:

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы.

Всё, всё, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья -

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог.

Кино, само по себе работая на эмоцию и, тем самым, выполняя функцию античной трагедии, парадоксальным образом оказывается новым романтизмом. В этом важнейшем из всех искусств, наиболее четко отражающем массовое сознание, аналогичные образы — Бешеный Макс (говорят, я не видел), герои Брюса Уиллиса и Аль Пачино, ну и, всенепременно, Джек Воробей, о котором позже.

Закономерный вопрос: а как со всей этот традицией коррелирует мир Толкина? Профессор — слишком грамотный историк и слишком погруженный в традицию. Подозреваю, что романтизм для него почти современность, причем, на снобский взгляд, весьма малореспектабельная, что-то вроде Набокова, если не Бродского, для современной русской литературы (достаточно вспомнить, как Льюис бьется с Блейком почти как наши депутаты с Десятниковым). При этом архетип (а не тип) байронического героя во «ВК», конечно, есть — это Голлум, вор и проводник, амбивалентное (именно его амбивалентность так замечательно получилось показать в кино)[2] существо с «историей», с трагическим прошлым.

Этот тип героя прежде был невинен, и почти обязательно, влюблен в прекраснейшее, чистейшее и светлейшее создание. Однако роковые обстоятельства при активном участии героя разрушают идиллию. Все прекрасное в герое умирает или прячется глубоко под замок, единственное что связывает его с жизнью — его роковая вина (часто, заигрывая со злом б/г герой оказывается орудием зла, направленным против того, кого он любит). Кроме того, усиленно переживая случившееся он выглядит так мрачно и зловеще, что все обязательно думают, что конечно он виноват, конечно, он злодей — и ему из противоречия окружающим и нелюбви к себе это особенно нравится, более того, ему нравится смотреть в лицо смерти, не потому что он такой рыцарь, а потому что есть некая тяга (и в этом смысле его взгляд на змею очень и очень типичен — а вот и нет, он смотрит, потому что соображает, что надо бы связаться с Гарри!). Вся его мрачная и зловещая жизнь есть питание его трагической вины и обычно в конечном счете искупление под влиянием героя, часто кончающееся смертью.

Учитывая вышеуказанную связь романтизма с сентиментализмом, понятно, что именно эта традиция делает героем сироту, так ведь жальче (напомню, что первый представитель сентиментализма у нас — повесть Карамзина «Бедная Лиза»). Опять же именно поэтому взрослый с трагической судьбой должен обязательно издеваться над сиротой — это очень жалостливо, когда же оказывается, что этот самый взрослый на самом деле любит этого/эту сироту, сдержать слезы практически невозможно. Бедному родственнику сироте, герою «MansfieldPark» JaneAusten, одной из любимейших книг JKR отводят чердак (между прочим, его тетушку, назойливую к каждой бочке затычку, зовут Миссис Норрисс).

JKR в интервью настойчиво предостерегает от излишней героизации Снейпа, по ее мнению, он скорее антигерой[3]. О чем это она? Антигерой — это вовсе не не-герой и совсем не герой-антагонист. Это просто особый тип героя. Герой не соответствующий традиционным ожиданиям доблестного и благородного героя. Антигерой — протагонист, руководствующийся собственными представлениями о добре и зле, а не теми, что признаны окружающими.

Герой — Гарри, антигерои — Снейп, Регулюс Блэк, Сириус Блэк (в ОФ он говорит, что не остался в семье Поттеров, потому что в собственной семейке ему привили стойкое отвращение к любым узам), Дамблдор. Протагонист — Гарри, антагонист — Вольдеморт.

Герой и антигерой действуют, меняя мир и себя, соответственно. Антагонист напротив — все прочнее погрязает под тяжестью своих пороков; он не может измениться. В этом смысле так важна сцена последнего поединка: функция Гарри изменение/преображение/спасение — он обязательно должен предложить Волди измениться, но тот, именно будучи «цельным образом», не может.

Таким образом, с точки зрения литературных влияний, ГП — смесь приключенческой повести, волшебной истории и готического романа, причем линия Гарри — это главным образом волшебство и приключения, а линия Снейпа — готический роман.

Тут заметим в скобках, что готический роман знает и любит историю нескольких поколений, где дети несут на себе и/или искупают вину отцов. Снейп не может напрямую примириться с Джеймсом (с Сириусом),только через Гарри.

Итак как было указано, если герой изменяет мир, побеждает врагов, то антигерой изменяет себя (борется с внутренними демонами). В ГП байронический герой действует в замечательно подходящем ему амплуа: его невидимая борьба замечательно метко реализована на сюжетном уровне: он «боец невидимого фронта» не только фигурально, но и реально (даже за сестрами Эванс он «шпионит» — не за тобой, петунья).

Это заставляет нас коснуться еще одной проблемы:

Двойной агент

Снейп оказывается великолепной реализацией образа двойного агента. Точнее этот образ гениально накладывается на тип байронически-готического антигероя. Он служит двум господам, его амбивалентность, нравственная неопределенность находит блестящее применение. Его предательство оказывается его подвигом, злодейство оказывается подвижничеством. Снейп — наверное, самый впечатляющий образ шпиона в мировой литературе.

Двойничество как мотив и пружину сюжета начинают эксплуатировать именно романтики[4]. Причины понятны: это лучший способ изобразить противоречивость, полярность человеческой природы, то самое двоемирие олицетворенное в конкретном герое. Лучше всех, наверное, это делает Гофман, сквозь его цахесов и дроссельмайеров прямо поддувает из иного мира (а еще есть «Принцесса Бромбилла»). В дальнейшем тема двойничества, как известно, развивается в постромантическом психологическом романе (Спектр очень широк: от «Удивительной истории доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона, до романов Достоевского). В ГП, как в любом большом произведении, есть «зеркальные» линии. Но средоточием системы двойников оказывается именно Снейп.

Снейп, прежде всего, двойник Гарри: главное событие, поворотный момент его жизни — убийство Лили, и потому дело его жизни — уничтожение Волди. Двойник Лили: у них одинаковые патронусы, кроме того, он реализует ее отношение и ее защитные функции по отношению к Гарри. Наконец, он двойник Волди: одинокий гордый и мизантропический полукровка, мечтающий преподавать в Хогвартсе DADA и тоже зацикленный на Гарри; он пьет кровь Гарри и тянет из него жилы фигурально, на уроках, а тот буквально, на кладбище. Собственно разница между ними в том, что Снейп индивидуалист, а Волди — эгоист. Также Снейп двойник Джеймса в своем отношении к Лили и Гарри, при этом он ненавидит Джеймса, при этом Джеймс в свое время спас ему жизнь, и он сознает, что обязан ему. Таким образом, его отношение к Гарри — апофеоз двойственности, в то же самое время именно оно собирает воедино все его многочисленные отражения. Это апофеоз двойственности, разрешающейся цельным поступком, героическим собиранием воедино — спасением, обретением себя.

В ситуации совпадения в одном лице Дамблдора и Волдеморта — жизнь, обычно, сложнее и изобретательнее литературы — положение двойного агента единственное, которое позволяет сохранить идентичность, причем не только свою, но и, насколько возможно, воспрепятствовать Д. и В. совпасть до неразличимости.

И еще немного более свежего материала относительно двойных агентов. В книге современного немецкого мыслителя Петера Слотердайка «Критика цинического разума» есть глава о двойных агентах, как именно изобретении 19–20 веков. Он говорит о том, что мир настолько сегментирован, что каждый, предположим, в структуре государства служит то одной партии или структуре, то другой, и каждый оказывается агентом очень многих сторон. А Вальтер Беньямин, немецкий философ, социолог, искусствовед и литератор, говорит, что «одну из характерных примет современности составляет то, что интеллектуал выступает в роли агента, работающего на великое множество сторон, — и дальше восхитительное замечание, — факт, который с давних пор кажется опасным настроенным на решительную борьбу любителям упрощать и мыслить в соответствии со схемой “друг—враг”». (Кстати говоря, евреи в европейской истории не двойные ли агенты?) Кому из фрилансеров не знакома та подозрительность, с какой смотрит на него работодатель: а ты чей вообще-то, почему это ты сам по себе, наверное, ты работаешь на врага (на конкурентов, олигархов, евреев, католиков)? Снейп состоит в ордене, но он отрезан и обезопашен от внутриорденских отношений: есть особое, хоть и горькое очарование в том, чтобы служить кому-либо, ничего не требуя взамен. Ты один, увы, — но зато ты один. Снейп, конечно, угрюмый одиночка, у него нет друзей, но он, честно говоря, счастлив, что его никто не трогает. Он просто создан для этой работы.

(Наверное, стоило бы перечитать в этой связи эссе Бродского «Коллекционный экземпляр» — о двойных агентах и феномене предательства. Не случилось.)

Наконец, двойничество, перебежки туда и обратно, связаны с игрой, игрой со смертью, договорами с нечистыми силами, в которых стороны всеми силами стараются обмануть друг друга. В то же время, такая игра всегда смертельный поединок. «Как известно, Новалис любил заглядывать за край жизни в смерть. Байрон играл со смертью в прятки; его Манфред вызывает духа преисподней Аримана для заключения сделки, от которого в итоге отмахивается; по краю жизни-смерти ходит старый мореход Кольриджа в «Сказании о Старом Мореходе»; тонкой мембраной отделена жизнь от смерти у Брентано в «Алоизе и Имельде» (1811), где «братья горести» камизары при жизни строят для себя гробы; по ту сторону жизни заглядывает в своем воображении Мандевиль Годвина, видя себя одним из ее обитателей; между вечностью и небытием колесит его Сент-Леон; со смертью играют Корсар, Каин и Чайльд Гарольд Байрона, Мельмот-Скиталец Мэтьюрина, гоголевский Фома Брут и иные герои. Границы жизни-смерти ускользают в произведениях Арнима («Хозяева майората», «Апельманы», «Der tolle Invalide auf dem Fort Ratonneau»)»[5]. (Для наукообразия процитировал, больше не буду J)

Вампир

Чтобы понять значение явления культуры (литературы), нужно понять его место в традиции. И вот, неплохо задуматься, а какой традиции принадлежит образ двойного агента? Ведь в античности, в европейской и отечественной культуре двойных агентов как бы нет — это как бы новое изобретение. Ну, то есть, были Алкивиады, Фемистоклы и Уолтеры Рейли, но это скорее плуты и авантюристы (традиция почтенная, не совсем тут посторонняя, но все же слишком широкая), чем двойные агенты. Если действовать аккуратно, потому что с мифологическими спекуляциями всегда нужно быть осторожным, то понятно, что шпион, двойной агент это тот, кто переходит границу — туда и обратно. Какая граница в мифе-сказке? Конечно, жизни и смерти. Т.о. нас интересую путешественники в загробный мир и обратно, всевозможные Коры/Персефоны, Касторы/Поллуксы, Садко и т.д. Воздержимся от пространных спекуляций. Важны два мотива: хождение в смерть и обратно и двойничество. Кто это в европейской традиции? Правильно, вампиры (кстати, небезынтересно было бы поразмышлять над природой образа Бэтмена). Не оборотни, превращающиеся бесконтрольно и просто в зверя, а именно вампиры, превращающиеся по своей воле и в мертвеца, живые мертвецы. Роулинг всю дорогу настойчиво отрицала связь Снейпа с вампирами[6], но тем настойчивее фэндом эту тему развивал (это вообще особый разговор о воле автора, но то, что за Снейпом отчетливо маячит вампирство, даже не говоря о том, как колоритно он пьет кровь из Гарри, очевидно). Это, правда, не проясняет образ, но делает понятнее его природу[7]. Как Ватсон принимает Холмса за бандита и ошибается только чуть-чуть, так и фэндом — верно улавливая атмосферу готического романа, черты глубинной и волевой двойственности, трагического прошлого чуть-чуть промахивалась в определении традиции, думая, грубо говоря, о стокеровской традиции вместо байронической, сказочной вместо романтической.

Трагедия графа Дракулы в романе Брэма Стокера — это трагедия несчастной потерянной любви и трагической вины.

Земечательно, сколь малого повода в Первой книге было достаточно, чтобы фэндом загудел насчет вампира Снейпа:

Great, you can help me [with the Vampire essay]!» said Neville, his round face anxious. «I don’t understand that thing about garlic at all — do they have to eat it or —» He broke off with a small gasp, looking over Harry’s shoulder.

It was Snape. Neville took a quick step behind Harry.

О родственности, единоприродности образа Снейпа и вампирских черт свидетельствует отчетливо прописываемое (в Седьмой книге в частности) сходство Снейпа с летучей мышью. В детских воспоминаниях Снейпа Гарри видит «batlikeboy», из окна башни выпархивает «batlikeshape».

Снейп и Иуда

Чисто теоретически можно, конечно, сравнивать Снейпа с Иудой, архетипом всех предателей, ведь в результате его предательства только и становится возможной смерть и воскресение. Но во-первых он предает людей из вражеского лагеря, во-вторых же, кается, пусть своеобразно и искупает свою вину. Параллель с Иудой в данном случае непродуктивна. Есть другие — куда более любопытные. 

Снейп и Джек Воробей

1) воробей в мифологии — путешественник между мирами, как и Джек;

2) компас — замена, внешняя подпорка внутренней неопределенности по отношению к добру и злу;

3) комизм;

4) стихийность и вдохновенность предательств — трикстер;

В постмодернистском мире тотальной игры и предательства, вдохновенный и естественный предатель Джек — единственный, на кого можно положиться.

Снейп и Фауст

Интересно, что «Фаустом» по-своему завершается просветительская модель Гёте.

Важна здесь и тема спасения грешника через его человечество, вопреки всем его поступкам.

II. Loyaltytolove.

С романтической природой образа все так. Но Снейп не добр, он «исковерканный герой», или антигерой. Отнюдь не романтизируя романтизм, JKR оказывается вполне, в льюисовской здоровой христианской традиции, пост-сказочной. Ещераз: «He remains rather cruel, a bully, riddled with bitterness and insecurity — and yet he loved, and showed loyalty to that love and, ultimately, laid down his life because of it. That’s pretty heroic!»

В основополагающем для каждого снейповеда тексте, главе «PrincesTale» из Седьмой книги, подчеркивается, что Снейп не испытывает к Гарри никаких теплых чувств: он просит Дамблдора спасти «её», сетует, до чего же Гарри похож на отца, найдя в доме Блэка фотографию Лили и Гарри, он отрывает Гарри; наконец, вот одна из ключевых сцен, сцена с Ланью (с. 582англ. изд.):

“But this is touching Severus”, said Dumbledore seriously. «Have you grown to care for the boy after all?»

«For him?» shouted Snape «Expecto Patronum

From the tip of his wand, burst the silver doe: she landed on the office floor, bounded once across the office, and soared out of the window. Dumbledore watched her fly away, and as her silvery glow faded he turned back to Snape , and his eyes were full of tears.

«After all this time?»

«AlwayssaidSnape.

Слезы Дамблдора более чем красноречивы: ему неведомы такие чувства, как бы там ни шутила Роулинг с нью-йоркской гопотой. Снейп действительно трудился половину жизни, защищая этого ребенка, которого совсем не любил. Это какой-то очень кьеркегоровский момент, жуткий, настоящая темная ночь души.

Вот почему Роулинг так настойчиво подчеркивает, что он не герой, а интерес к нему вещь настораживающая. Если бы Снейп не любил Лили, добро его бы совсем не интересовало. Так как же возможно доброе деяние, настоящее самопожертвование, признанное и прославленное в Эпилоге, без любви, без внутренней расположенности к добру? Это самый главный вопрос. Предлагаем два варианта ответа.

Вариант Элоизы

В своей книге об Элоизе и Абеляре Этьен Жильсон рассказывает о серьезной исторической загадке — загадке Элоизы. Перед историками есть два очень разных источника сведений об Элоизе: ее письма из монастыря сразу после расставания и письма Элоизы-настоятельницы. В первой группе писем перед читателем очень страстная женщина, пылко любящая Абеляра и честно признающаяся ему, что Бог для нее на втором месте после него и в монастыре она живет только потому, что этого захотел он. Другая же группа писем, она есть в патрологии Миня, представляет собой обмен совершенно бесстрастными вопросами и ответами: «Дорогой брат, в таком-то стихе такого то Павлова послания сказано то-то. Как это понимать?» — «Так-то.» — «Спасибо.» Либо одна из переписок и одна из Элоиз поддельная (правда и из других источников известно, что Элоиза была хорошей настоятельницей), либо историк должен как-то объяснить такую перемену. Жильсон ее объясняет очень красиво. Элоиза всегда была необыкновенной женщиной, ее послушание Абеляру так же сильно, как после послушание Богу. Просто в отличие от многих она по настоящему умела отсекать свою волю в подчинении любимому, была настоящим аскетом в любви к мужчине и в любви к Богу (Жильсон говорит: это была настоящая француженка!), а если такой навык есть, поменять местами первое и второе места в иерархии пара пустяков.

Загадка Элоизы напоминает загадку Снейпа. Снейп — второй после Дамблдора, который любит благо до жестокости к любимым. Дамблдор ведь совсем не случайно холодно требует у него в замен «все» — это единственный способ спасти его, и тут Дамблдор все-таки Бог. А Снейп любит любимых до жестокости к остальным. Тут два варианта: аскет, призревший все остальное из верности страсти, и тем самым становящийся личностью, или же цельная личность, обаятельная своей цельностью и разноплановостью. Снейп, конечно, первое, слабая личность, спасающаяся эпатажем, маской и любовью. И еще раз: его отношение к Гарри —апофеоз двойственности, разрешающейся цельным поступком, героическим собиранием воедино — спасением и обретением себя.

Вариант Беатриче

Есть, однако, и другой вариант. Один из «Инклингов», Чарльз Уильямс, — мистик, поэт, розенкрейцер, автор книги «Образ Беатриче», своеобразного теологического комментария к произведениям Данте, и очень известного в свое время курса лекций о Мильтоне, разрабатывает, прежде всего, на дантовском материале, так называемую «романтическую теологию» (романтическая не от слова романтизм а от слова романтическая, т.е. эротическая любовь). Вслед за Данте и, отчасти, Мильтоном Уильямс рассматривает опыт романтической любви как опыт мистический: для влюбленного объект его любви — это образ Бога, который, если он воспринят должным образом, приводит человека к Богу. Как история любви Данте и Беатриче стала символом пути человека к Богу, так история любви каждой пары может стать таким символом, если только оба будут готовы на этом пути потерять друг друга, потерять, чтобы обрести в новом качестве, умереть, чтобы возродиться.

Главная проблема тут, строго говоря, в том, что Снейп и Лили не пара, романтические отношения тут односторонни. Но ведь Данте и Беатриче «Новой жизни» и Петрарка с Лаурой тоже не очень пары. Снейп получает дружбу своей «донны», потом по своей вине теряет право на благосклонность, а потом теряет и саму донну. По Уильямсу, собственно, по Данте, все это — ступени на пути «романтического богопознания». Потеря возлюбленной, будь то эволюция влюбленности во что-то иное, превращение эроса в агапе, или же смерть, для влюбленного — это необходимый каждому верующему опыт Великой субботы, опыт веры, без которого невозможно Воскресение; Вознесение, без которого невозможна Пятидесятница. Разлучение с возлюбленной по Уильямсу очень напоминает «движение бесконечного самоотречения» по Кьеркегору, для которого это также необходимая ступень к обретению подлинной веры. Верное и жертвенное служение Снейпа памяти возлюбленной, его loyaltytolove, свидетельствует либо о его безумии, либо о духовной природе его служения. Он очевидно не безумен, хотя и, конечно, не чисто духовен. В широком смысле, верность, вплоть до самопожертвования тому, что вне себя, имеющая целью бескорыстное спасение другого формально родственно Кресту и имеет спасительную силу. Есть старый парадокс о неискреннем праведнике, который совершает все необходимое для спасение без любви, но специально, чтобы спастись — и спасается, потому что неотличим от искреннего праведника. Но Снейп, кроме того, еще и бескорыстен.

Между прочим, глаза Беатриче, глядя в которые Данте поднимается с неба на небо, и отраженным в которых видит Бога, эти глаза зеленого цвета.

Отношение Снейпа к Гарри по ходу развития сюжета имеет огромный смысл. Сначала в отношении к Гарри есть только верность данному Дамблдору обещанию и ненависть к тому, ради кого умерла Лили. Но со временем это все больше тот, ради кого, не любя его, Снейп рискует жизнью и, более того, пойманный на эту наживку, он защищает всех учеников Хогвартса. Для Снейпа это возможность свободно отнестись к свету, к добру, и тогда все с ним было бы понятно. Он, кажется, «исправляется»; вот он спрашивает у Дамблдора, когда тот просит его об убийстве и боится губить душу Малфоя: «А как же моя душа, моя?» Но полюбления Гарри и добра как такового все же не выходит. Роулинг недрожащей рукой выписывает линию недоброго жертвенного героя. Даже последняя сцена с взглядом в зеленые глаза, которую так хочется истолковать как преображение, при внимательном чтении имеет иное объяснение: Дамблдор поручает ему в самый последний момент сообщить Гарри о том, что последний Хоркрукс — это он, для чего Снейп и отдает свои воспоминания, в глаза же он смотрит не Гарри, а Лили.

В конце все той же главы PrincesTaleСнейп запрещает портрету Финеаса Нигелла произносить слово «грязнокровка». Он запрещает из-за Лили и из-за того, что это он сам когда-то так обидел ее — но в конечном-то счете он просто запрещает произносить это слово. Этот эпизод — своего рода модель всей коллизии Снейпа: добро творится из личных и сильно искореженных соображений, но в итоге просто делается добро, подогретое раскаянием.

Что же такое Снейп? Он — образ нашей грешной, честно говоря, недоброй, но спасающейся через страдание души.

III. Выводы

Важная черта сюжета Снейпа — чтение в реальном времени; читая, мы не знали, в чем же тут дело, сколько блаженных лет читатели счастливо мучались неведением. Наши дети будут открывать ГП уже зная в общих чертах историю. Мы уже забыли, что многие книги выходили долго и частями, было неизвестно, чем кончится «Евгений Онегин» и выживет ли Шерлок Холмс.

JKR при всей ее опоре на сентиментальную традицию, удалось не быть слащавой. Снейп всерьез амбивалентен, он просто зол, но он спасается.

ГП, как всякая сказка, желающая быть не «просто сказкой», не сырьем, наполняющим рубрику «детская литература», но литературой настоящей, оказывается сегодня в непростой ситуации Сказка в постсказочное время.


[2] Но и в книге сцена в горах с проблеском добра в спящем Голлуме одна из самых сильных.

[3] На вопрос о том, считает ли она Снейпа героем, JKR ответила: «Yes, I do; though a very flawed hero. An anti-hero, perhaps. He is not a particularly likeable man in many ways. He remains rather cruel, a bully, riddled with bitterness and insecurity — and yet he loved, and showed loyalty to that love and, ultimately, laid down his life because of it. That’s pretty heroic! (http://en.wikipedia.org/wiki/Severus_Snape)

[4] Так, Е.М.Мелетинский упоминает «далекие корни мотива двойников и двойничества, получившего глубокую разработку только в XIX-XX вв., начиная с романтиков (Шамиссо, Гофман, Э.По, Достоевский, О.Уайльд и др.)» (О литературных архетипах // Чтения по истории и теории культуры. Вып. 3. М., 1994.)

[5] Романчук Л. Генезис «демонического героя» в романтизме // Приднiпровський науковий вiсник. — Днепропетровск: Наука i освiта, 1998. — № 130 (197), листопад. — C.17-28.

[6] JKR: “. . . there are lines of speculation I don’t want to shut down. Generally speaking, I shut down those lines of speculation that are plain unprofitable. Even with the shippers. God bless them, but they had a lot of fun with it. It’s when people get really off the wall it’s when people devote hours of their time to proving that Snape is a vampire that I feel it’s time to step in, because there’s really nothing in the canon that supports that.”

[7] Точно также, прошу прощения за «низкий» пример, настойчивое навязывание фэндомом Снейпу романтических отношений с дамами и не только, говорит об отчетливом ощущении романтической природы образа.

 

Приложение

Еще несколько литературных параллелей

Шарлотта Бронте «Джен Эйр»

 

Ручка,наконец,повернулась,дверь открылась, я вошла, низко присела и, подняв глаза, увидела черный столб: по крайней меретакоевпечатление наменяпроизвела впервую минуту узкая, одетая в черное, прямая, как палка, фигура, стоявшая на ковре перед камином; угрюмое лицо напоминало высеченную изкамня маску;она венчала эту колонну подобно капители.

Миссис Ридсидела насвоем обычном месте укамина;онасделала мне знак. Я подошла, и она представила меня каменному незнакомцу, сказав:

- Вот девочка, по поводу которой я обратилась к вам.

Он -ибо это был мужчина — медленно повернул голову в мою сторону, его серые глаза, поблескивавшие из-под щетинистых бровей, вонзились в меня, и он строго сказал густым басом:

- Ростом она мала; сколько же ей лет?

- Десять лет.

- Такмного?-недоверчиво отозвался онипродолжал еще несколько мгновений рассматривать меня, затем спросил: — Как тебя зовут, девочка?

- Джен Эйр, сэр.

Пробормотав эти слова,япосмотрела нанезнакомца; он показался мне очень высоким,-но ведь я сама была очень мала; черты лица унего были крупные и, так же как весь его облик, суровые и резкие.

- Ну, Джен Эйр, ты хорошая девочка?

Невозможно было ответить на этот вопрос утвердительно:все в маленьком мирке,вкотором яжила,были обратного мнения.Ямолчала.Миссис Рид ответила за меня выразительным покачиванием головы и добавила:

- Может быть,чемменьше обэтом говорить,мистер Брокльхерст,тем лучше…

- Очень жаль. В таком случае нам с ней придется побеседовать. – Фигура его сломилась под прямым углом, он сел в кресло против миссис Рид.

- Поди сюда, — сказал он.

Яступила наковерпередкамином;мистер Брокльхерст поставил меня прямо перед собой.Что за лицо унего было!Теперь,когда оно находилось почти на одном уровне с моим, я хорошо видела его. Какой огромный нос! Какой рот! Какие длинные, торчащие вперед зубы!

- Нетболее прискорбного зрелища,чемнепослушное дитя,-особенно непослушная девочка. А ты знаешь, куда пойдут грешники после смерти?

- Они пойдут в ад, — последовал мой быстрый, давно затверженный ответ.

- А что такое ад? Ты можешь объяснить мне?

- Это яма, полная огня.

- А ты разве хотела бы упасть в эту яму и вечно гореть в ней?

- Нет, сэр.

- А что ты должна делать, чтобы избежать этого?

Ответ последовал не сразу; когда же он, наконец, прозвучал, против него можно было, конечно, возразить очень многое.

- Я лучше постараюсь быть здоровою и не умереть.

- А как можно стараться не умереть? Дети моложе тебя умирают ежедневно.

Всего два-три дня назад япохоронил девочку пяти лет,хорошую девочку; ее душа теперь на небе.Боюсь, что этого нельзя будет сказать про тебя,если господь тебя призовет.

Не смея возражать ему, я уставилась на его огромные ноги, протянутые на ковре, и вздохнула, — мне хотелось бежать от него за тридевять земель.

- Я надеюсь,это вздох из глубины сердца и ты раскаиваешься, что была источником стольких неприятностей для твоей дорогой благодетельницы?

«Благодетельница!Благодетельница!-повторяла япросебя.-Все называют миссис Рид моей благодетельницей.Если так,тоблагодетельница — это что-то очень нехорошее».

- Тымолишьсяутромивечером?-продолжалдопрашивать менямой мучитель.

- Да, сэр.

- Читаешь ты Библию?

- Иногда.

- С радостью? Ты любишь Библию?

- Ялюблю Откровение,и книгу пророка Даниила,книгу Бытия,и книгу пророка Самуила, и про Иова, и про Иону…

- А псалмы? Я надеюсь, их ты любишь?

- Нет, сэр.

- Нет? О, какой ужас! У меня есть маленький мальчик, он моложе тебя, но выучил наизусть шесть псалмов;и когда спросишь его,что он предпочитает — скушать пряник или выучить стих из псалма, он отвечает: «Ну конечно, стих из псалма!Ведьпсалмы поют ангелы!Аяхочу ужездесь,наземле,быть маленьким ангелом». Тогда он получает два пряника за свое благочестие.

- Псалмы не интересные, — заметила я.

- Это показывает,что утебя злое сердце,итыдолжна молить Бога, чтобы онизменил его,дал тебе новое,чистое сердце.Онвозьмет утебя сердце каменное и даст тебе человеческое.

 

Харпер Ли «Убить пересмешника»

Аттикус поговорил но телефону, вышел в прихожую и взял с вешалки шляпу.

– Я иду к миссис Дюбоз, – сказал он. – Скоро вернусь.

Но мне давно уже пора было спать, а он все не возвращался. А когда вернулся, в руках у него была конфетная коробка. Он прошел в гостиную, сел и поставил коробку на пол возле своего стула.

– Чего ей было надо? – спросил Джим.

Мы с ним не видели миссис Дюбоз больше месяца. Сколько раз проходили мимо ее дома, но она никогда теперь не сидела на террасе.

– Она умерла, сын, – сказал Аттикус. – Только что.

– А… – сказал Джим. – Хорошо.

– Ты прав, это хорошо, – сказал Аттикус. – Она больше не страдает. Она была больна очень долго. Знаешь, что у нее были за припадки?

Джим покачал головой.

– Миссис Дюбоз была морфинистка, – сказал Аттикус. – Много лет она принимала морфий, чтобы утолить боль. Ей доктор прописал. Она могла принимать морфий до конца дней своих и умерла бы не в таких мучениях, но у нее для этого был слишком независимый характер…

– Как так? – спросил Джим.

Аттикус сказал:

– Незадолго до той твоей выходки она попросила меня составить завещание. Доктор Рейнолдс сказал, что ей осталось жить всего месяца два-три. Все ее материальные дела были в идеальном порядке, но она сказала: «Есть один непорядок».

– Какой же? – в недоумении спросил Джим.

– Она сказала, что хочет уйти из жизни, ничем никому и ничему не обязанная. Когда человек так тяжело болен, Джим, он вправе принимать любые средства, лишь бы облегчить свои мучения, но она решила иначе. Она сказала, что перед смертью избавится от этой привычки, – и избавилась.

Джим сказал:

– Значит, от этого у нее и делались припадки?

– Да, от этого. Когда ты читал ей вслух, она большую часть времени ни слова не слыхала. Всем существом она ждала, когда же наконец зазвонит будильник. Если бы ты ей не попался, я все равно заставил бы тебя читать ей вслух. Может быть, это ее немного отвлекало. Была и еще одна причина…

– И она умерла свободной? – спросил Джим.

– Как ветер, – сказал Аттикус. – И почти до самого конца не теряла сознания. – Он улыбнулся. – И не переставала браниться. Всячески меня порицала и напророчила, что ты у меня вырастешь арестантом и я до конца дней моих должен буду брать тебя на поруки. Она велела Джесси упаковать для тебя эту коробку…

Аттикус наклонился, поднял конфетную коробку и передал ее Джиму.

Джим открыл коробку. Там на влажной вате лежала белоснежная, прозрачная красавица камелия «горный снег».

У Джима чуть глаза не выскочили на лоб. Он отшвырнул цветок.

– Старая чертовка! – завопил он. – Ну что она ко мне привязалась?!

Аттикус мигом вскочил и наклонился к нему, Джим уткнулся ему в грудь.

– Ш-ш, тише, – сказал Аттикус. – По-моему, она хотела этим сказать тебе – все хорошо, Джим, теперь все хорошо. Знаешь, она была настоящая леди.

– Леди?! – Джим поднял голову. Он был красный как рак. – Она про тебя такое говорила, и, по-твоему, она – леди?

– Да. Она на многое смотрела по-своему, быть может, совсем не так, как я… Сын, я уже сказал тебе: если бы ты тогда не потерял голову, я бы все равно посылал тебя читать ей вслух. Я хотел, чтобы ты кое-что в ней понял, хотел, чтобы ты увидел подлинное мужество, а не воображал, будто мужество – это когда у человека в руках ружье. Мужество – это когда заранее знаешь, что ты проиграл, и все-таки берешься за дело и наперекор всему на свете идешь до конца. Побеждаешь очень редко, но иногда все-таки побеждаешь. Миссис Дюбоз победила. По ее воззрениям, она умерла, ничем никому и ничему не обязанная. Я никогда не встречал человека столь мужественного (Выделено нами. — L.).

Сёрен Кьеркегор «Страх и трепет»

Некий юноша влюбляется в принцессу, все содержание его жизни заключено в этой любви, и, однако же, это отношение таково, что оно никак не может быть реализовано, оно никак не может быть переведено из идеальности в реальность*. Рабы ничтожности, лягушки в болоте жизни конечно же закричат: подобная любовь — это глупость, а богатая вдова винокура была бы такой же хорошей и надежной партией. Ну и пусть себе они спокойно квакают в болоте. Это никак не подходит рыцарю бесконечного самоотречения (Ridderen of den uendelige Resignation); он не отказывается от своей любви ни за какие блага на свете. Он ведь не какой-нибудь фатоватый щеголь. Прежде всего он стремится удостовериться, что она действительно составляет содержание его жизни, и душа его слишком естественна и слишком горда, чтобы расточать попусту даже малейшие детали этой опьяняющей любви. Он не трусит, он не боится того, что она сможет проникнуть в самые тайные, самые сокровенные его мысли, сможет бесчисленными кольцами обвиться вокруг каждой частицы его сознания; если любовь окажется несчастной, он уже никогда не сможет вырваться из ее объятий. Он ощущает блаженное наслаждение, позволяя любви пронизывать каждый свой нерв, и, однако же, его душа торжественна, как душа того, кто опустошил чашу с ядом и чувствует теперь, как этот ядовитый сок проникает в каждую каплю его крови, ибо это мгновение есть жизнь и смерть. Впитав в себя, таким образом, всю эту любовь и углубившись в нее, он чувствует в себе достаточно мужества, чтобы все испробовать и на все отважиться. Он рассматривает отношения своей жизни, он собирает вместе быстрые мысли, которые, подобно обученным почтовым голубям, повинуются каждому его знаку, он взмахивает над ними своим жезлом, и они разлетаются во всех направлениях. Но теперь, когда все они возвращаются назад как вестники печали, объясняя ему, что все это невозможно, он затихает, благодарит их всех, остается один и тогда уже совершает это движение. Если то, что я здесь говорю, имеет некий смысл, все это оказывается верным, лишь бы только движение происходило нормально**. Тогда рыцарь в первый раз обретет силы для того, чтобы сосредоточить все содержание своей жизни и смысл действительности в одном-единственном желании. Если же человеку недостает такого сосредоточения, такой замкнутости и отъединенности, значит, душа его с самого начала многообразно расщеплена, и потому ему никогда не удастся осуществить такое движение; в жизни своей он будет действовать осмотрительно, подобно тем банкирам, которые вкладывают свой капитал в различные ценные бумаги, с тем чтобы выиграть в одном месте, если придется потерять в другом; короче, он никакой не рыцарь. Затем рыцарь обретет силы, чтобы сосредоточить весь итог мыслительной операции в одном акте сознания. Если ему недостает такой замкнутости и отъединенности, значит, душа его с самого начала многообразно расщеплена, и потому он никогда не найдет времени для осуществления этого движения; и он будет постоянно спешить по своим мелким жизненным делам, так никогда и не вступив в вечность; ибо в то самое мгновение, когда он ближе всего к ней, он внезапно обнаруживает, что позабыл нечто и потому непременно должен вернуться назад. В следующее мгновение, подумает он, это будет возможным, и это вполне верно; однако, вследствие подобных размышлений, он так никогда и не приходит к тому, чтобы сделать это движение, напротив, с их помощью он все глубже и глубже погружается в трясину.

Рыцарь осуществляет движение, но какое? Забывает ли он о целом? Ведь в этом также есть некий род сосредоточения, О, нет! Ибо рыцарь не противоречит себе самому, а тут определенно есть противоречие: забывать о содержании всей своей жизни и все же оставаться тем же самым. Он не ощущает никакого стремления стать кем-то другим, он не усматривает в этом никакого величия. Одни лишь низшие натуры забывают о самих себе и становятся чем-то новым. Так, бабочка совершенно забывает о том, что была гусеницей; возможно, она способна настолько полно забыть о том, что была бабочкой, что благодаря этому может стать рыбой. Более глубокие натуры никогда не забывают о самих себе и никогда не становятся чем-то иным, чем они есть. Так что рыцарь будет помнить обо всем; однако такое воспоминание есть как раз боль, а между тем в своем бесконечном самоотречении он примирился с наличным существованием. Любовь к той принцессе станет для него выражением вечной любви, примет религиозный характер, разъяснится в любви к вечной сущности, которая, хотя и откажет ему в осуществлении, все же вновь примирит его в том вечном сознании ее значимости в форме вечности, которого не сможет уже отнять у него никакая действительность. Глупцы и молодые люди болтают о том, что для человека все возможно. Между тем это большая ошибка. С точки зрения духа возможно все, но в мире конечного имеется многое, что невозможно. Однако рыцарь делает это невозможное возможным благодаря тому, что он выражает это духовно, но он выражает это духовно благодаря тому, что он от него отказывается. Желание, которое должно было вывести его в действительность, но разбилось о невозможность, теперь оказывается обращенным вовнутрь, – а потому оно не бывает потеряно и не бывает забыто. Порой самое темное движение желания в нем пробуждает воспоминание, порой же воспоминание пробуждается само собою; ибо он слишком горд и не желает, чтобы содержание всей его жизни оказалось всего лишь делом мимолетной минуты. Он сохраняет эту любовь юной, и она вместе с ним прибавляет в годах и в красоте. И напротив, для этого роста ему не нужно подходящего случая со стороны конечного. Начиная с того самого мгновения, когда он сделал это движение, принцесса для него потеряна. Теперь ему больше не нужны эти эротические нервные потрясения, скажем, когда он видит свою возлюбленную и так далее, ему не нужно теперь в конечном смысле слова постоянно прощаться с нею, поскольку он помнит ее в вечном смысле слова, и он прекрасно знает, что те любящие, которые при расставании так стремятся увидеть друг друга еще раз, последний раз, совершенно правы, что так стремятся к этому, и совершенно правы, полагая, что это будет в последний раз; ибо они-то как раз и забывают друг друга быстрее всего. Он постиг глубокую тайну: даже в своей любви к другому человеку важно быть достаточным для себя самого. Он больше не захвачен конечным интересом к тому, что делает принцесса, – это как раз и доказывает, что он осуществил свое движение бесконечно. Здесь как раз представляется случай определить, было ли движение отдельного индивида истинным или ложным. Скажем, был некогда человек, который также полагал, будто он осуществил это движение, но смотрите: время прошло, принцесса сделала что-то другое, например вышла замуж за принца, и душа его утратила гибкость самоотречения. Тем самым он только доказал, что он по-настоящему не осуществил этого движения; ибо тот, кто бесконечно отрекся, самодостаточен. Рыцарь не снимает своего самоотречения, он сохраняет свою любовь столь же юной, какой она была в самое первое мгновение, он никогда не позволит ей ускользнуть именно потому, что он осуществил это движение бесконечно. И то, что делает принцесса, никак не может его потрясти; одни только низшие натуры ищут закон своих действий в другом человеке, предпосылки своих действий – вне самих себя. Если же, напротив, принцесса является для него родственной душой, тут возможны прекрасные следствия. Она сама вступит тогда в этот рыцарский орден, куда не принимают посредством простой баллотировки; членом этого ордена может быть всякий, кому достанет мужества самому вступить в него, – это орден, который доказывает свое бессмертие хотя бы тем, что не делает никакого различия между мужчиной и женщиной. Она также сохранит свою любовь юной и свежей, она также превозможет свою муку, даже если ей и не придется, как поют в песенке, «каждую ночь лежать рядом со своим господином». Эти двое будут затем во всей вечности предназначены друг другу в такой четкой и ритмичной harmonia praestabilita, что, приди некое мгновение – мгновение, которое, впрочем, вовсе не занимает их в конечном мире, ибо в этом мире они старятся, – приди, стало быть, такое мгновение, дающее им возможность найти своей любви ее выражение во времени, они были бы в состоянии начать как раз там, где они начали бы, будь они изначально соединены друг с другом. Тот, кто понимает это, – будь то мужчина или женщина, – никогда не может обмануться; ибо лишь низшие натуры полагают, что обмануты. Ни одна девушка, которая не слишком горда, не умеет любить по-настоящему; если же она и в самом деле слишком горда, то хитрость и ловкость всего мира все же не способны будут ее обмануть.

В бесконечном самоотречении заложены мир и покой; всякий человек, желающий этого и не унижающий себя презрением к себе самому (а это еще ужаснее, чем быть слишком гордым), может воспитать себя настолько, чтобы сделать это движение, которое в самой своей боли примирило бы его с наличным существованием. Бесконечное самоотречение – это та рубашка, о которой говорилось в старой народной сказке. Нить ее прядется среди слез, ткань отбеливается слезами, рубашка шьется в слезах, но она и защищает лучше, чем сталь и железо. Несовершенство этой народной сказки состоит в том, что она допускает, будто некто третий может готовить ткань. Тайна жизни заключена в том, что каждый должен сам шить себе такую рубашку, и замечательно то, что мужчина способен шить ее так же хорошо, как и женщина. В бесконечном самоотречении заложены мир и покой, и утешение в боли – правда, только если движение осуществлено правильно. Между тем мне нетрудно было бы написать целую книгу, пожелай я рассмотреть разнообразные недоразумения, извращенные позы, ленивые и вялые движения, на которые я сам натыкался в своей небольшой практике. Люди слишком мало верят в дух, а речь идет именно о духе, когда кто-нибудь пытается совершить такое движение, речь идет о том, что оно не является неким односторонним итогом dira necessitas; и чем больше это движение разделено, тем более сомнительным выглядит то, что оно осуществлено нормально. Настаивать на том, что холодная, бесплодная необходимость все равно непременно должна присутствовать здесь, равносильно тому, чтобы утверждать, будто никто не может испытать смерти вплоть до действительного момента умирания, – а уж это представляется мне грубым материализмом. И все же в наше время люди мало заботятся о том, чтобы совершить чистое движение. Предположим, что некто, обучающийся танцам, сказал бы: «На протяжении сотен дет одно поколение за другим училось этим движениям, пора бы уж мне как-то воспользоваться этим и сразу начать танцевать французский танец». Все, конечно, немного посмеялись бы над ним; однако в мире духа нечто подобное считается в высшей степени уместным. Что же тогда значит воспитание? Я всегда полагал, что это некий курс, который проходит отдельный индивид, чтобы нагнать самого себя; и тому, кто не желает проходить такой курс, мало поможет даже то, что он родился в самый просвещенный век.

Бесконечное самоотречение – это последняя стадия, непосредственно предшествующая вере, так что ни один из тех, кто не осуществил этого движения, не имеет веры: ибо лишь в бесконечном самоотречении я становлюсь ясным для самого себя в моей вечной значимости, и лишь тогда может идти речь о том, чтобы постичь наличное существование силой веры.


* Само собой разумеется, что всякий иной предпочтительный интерес, в котором индивид сосредоточил для себя всю реальность действительности, способен положить начало движению самоотречения, коль скоро этот интерес окажется неосуществимым. Я избрал в качестве примера влюбленность, чтобы с ее помощью показать развертывание такого движения, поскольку этот интерес гораздо легче понять, а потому он освобождает меня от необходимости пускаться во все предварительные рассуждения, которые в действительно глубокой мере могут занимать лишь немногих.

** Это требует страсти. Всякое движение бесконечности осуществляется посредством страсти, и никакая рефлексия не в состоянии вызвать движение. Таков постоянно длящийся прыжок в этом наличном существовании — прыжок, который объясняет движение, между тем как опосредование является химерой; у Гегеля это опосредование призвано объяснять все, и одновременно это то единственное, что он никогда не пытался объяснить. Даже для того, чтобы провести известное сократовское разграничение между тем, что понимают, и тем, что не понимают, необходима страсть; и уж естественно, еще больше страсти нужно, чтобы осуществить собственно сократическое движение — движение неведения. Но то, чего не хватает нашему времени, — это не рефлексия, но страсть. Потому наше время в некотором смысле чересчур живуче, чтобы умереть, ибо умирание — это один из самых удивительных прыжков, и небольшое стихотворение одного поэта всегда очень нравилось мне, поскольку автор, пожелав себе в пяти или шести предшествующих строчках всякие прекрасные и простые вещи в этой жизни, заканчивает затем следующими словами: «Ein seliger Sprung in die Ewigkeit».

5 Коммент.

  1. Уже несколько лет снейпоманю (ну и рикманьячу, чего уж). Статья действительно потрясающая, очень глубокая. Твитнула на память:)

    [Ответить]

    anni-sanni ответил(а):

    Вот и я также :))) СОхранила себе. порой перечитываю )

    [Ответить]

  2. Это действительно хорошая статья. Будучи по образованию философом, я не первый раз сталкиваюсь с использованными автором идеями и хочу сказать, что он приводит очень хорошие аргументы и примеры. Отдельное спасибо за стиль. Хотя неподготовленному читатель будет тяжело воспринимать материал (придется постоянно «гуглить» в поисках неизвестных имен).

    [Ответить]

  3. презираю поттериаду, но вот портрет сделан изумительно… кто бы научил так снимать и обрабатывать :)

    [Ответить]

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>